У каждого своя песня, думал Антон Настойч. Хорошенькая девушка подобна
мелодии, а бравый космонавт - грохоту труб. Мудрые старцы в Межпланетном
бюро напоминают разноголосые деревянные духовые инструменты. Есть на свете
гении, чья жизнь - сложный, богато инструментованный контрапункт, а есть
отбросы общества, и их существование всего лишь вопль гобоя, заглушенный
неутомимой дробью басового барабана.
Размышляя обо всем этом, Настойч сжимал в руке лезвие бритвы и
рассматривал синие прожилки вен у себя на запястье.
Ибо если у каждого своя песня, то песню Настойча можно уподобить плохо
задуманной и бездарно исполненной симфонии ошибок.
При его рождении чуть слышно зазвенели было колокольчики радости. Под
приглушенный барабанный бой юный Настойч отважился пойти в школу. Он окончил
ее с отличием и поступил в колледж, в привилегированную группу из пятисот
учащихся, где в какой-то степени можно было рассчитывать на индивидуальный
подход.
Однако Настойчу не везло от рождения. За ним тянулась непрерывная цепь
мелких неприятностей - опрокинутые чернильницы, утерянные книги и
перепутанные бумаги. Вещам была свойственна отвратительная привычка ломаться
у него в руках, если не считать случаев, когда вещи ломали его руки.
Добавьте к этому, что он переболел всеми детскими болезнями, в том числе
скарлатиной, алжирской свинкой, фурункулезом, лисянкой, зеленой и оранжевой
лихорадкой.
Все эти неприятности ни в коей мере не умаляли врожденных способностей
Настойча, но в перенаселенном мире конкуренции на одних способностях далеко
не уедешь. Нужно еще изрядное везение, а у Настойча его вовсе не было.
Нашего героя перевели в обычную группу на десять тысяч студентов, где все
проблемы усложнились, а шансы подхватить инфекцию повысились.
То был высокий, худой, мягкосердечный, трудолюбивый молодой человек в
очках, которому (по причинам, не поддающимся анализу) врачи давно поставили
диагноз "подвержен несчастным случаям". Какие бы там ни были причины, факт
оставался фактом. Настойч относился к числу тех бедняг, для которых жизнь
трудна до невозможности.
Большинство людей скользит по жизненным джунглям с легкостью крадущейся
пантеры. Но для Настойча эти джунгли на каждом шагу кишели капканами,
западнями и ловушками, ядовитыми грибами и жестокими хищниками, разверзались
внезапными пропастями и разливались непреодолимыми реками. Безопасного пути
нет. Все дороги ведут к беде.
Если выйти из Плассана через Римские ворота, расположенные у южной
заставы, то вправо от дороги в Ниццу, за первыми домами предместья, окажется
незастроенный участок, известный в этой местности под названием пустыря св.
Митра.
Пустырь св. Митра тянется довольно большим прямоугольником вдоль дороги
и отделен от нее только полоской вытоптанной травы. Справа проходит
небольшая улица, с ветхими домишками, которая кончается тупиком; слева и в
дальнем конце пустырь огорожен мшистой каменной стеной, а над нею
поднимаются ветви тутовых деревьев большой усадьбы Жа-Мейфрен, ворота
которой находятся дальше в предместье. Пустырь, замкнутый с трех сторон,
представляет собой нечто вроде площади, но она никуда не ведет и по ней
проходят только для прогулки.
В давние времена здесь было кладбище св. Митра, провансальского
святого, весьма чтимого в здешних краях. Еще в 1851 году старожилы Плассана
вспоминали о стенах старого кладбища, заброшенного много лет тому назад.
Земля, более века поглощавшая трупы, пресытилась смертью, и пришлось открыть
новое место погребения, на другом конце города. А старое кладбище с каждой
весной очищалось, покрываясь темной, густой растительностью. Жирная земля,
из которой заступ могильщика при каждом ударе извлекал человеческие останки,
оказалась невиданно плодородной. После майских дождей и июньского зноя травы
разрастались буйно, с дороги виднелись над стеною верхушки кустов, а внутри
расстилалось темно-зеленое море, глубокое, усеянное большими, необычайно
яркими цветами. Чувствовалось, что внизу, во мраке, под сплетением стеблей в
сыром черноземе бурлят, поднимаются соки...
