И хотя Старику не верилось, что кто-нибудь выберется живым из этой гиблой, изрезанной летними водами долинки, он бодро хлопнул парня по плечу и по..
Из упомянутых строф известно, что ревность была
возбуждена этими документами, что была сделана попытка при содействии врачей
объявить его безумным и преступник..
ова его не постыдится
И чистою на нем тиара сохранится,
&..
Для Чарльза Энджера Редферна это утро было ничем не примечательно.
Если не считать того, что из почтового ящика он извлек два странных
письма. Одно было в простом белом конверте, и на мгновение почерк, которым
был написан адрес, показался ему знакомым. Из конверта он достал лист, на
котором не было ни обращения, ни подписи. Некоторое время он гадал - чей
же это почерк? Потом сообразил, что это имитация его собственного. Слегка
заинтригованный, но все еще не предчувствуя ничего, кроме скуки, он прочел
следующее:
"Большая часть призывов так называемого (и довольно глупо
называемого) Лабиринта Редферна несомненно останется без отклика. Ибо,
судя по всему, большинству безразлично - выбрать то или иное. Лабиринт
Редферна не в состоянии продемонстрировать на выходе более того, что было
в него запущено на входе. В данном случае - ничего, кроме
обескураживающего бессилия самого Редферна. Есть мнение, что Редферн не
способен преодолеть свое собственное безволие и мягкотелость. Он не в
состоянии переделать свою собственную, им же ненавидимую рабскую натуру.
Он не может избавиться от склонности к уступкам и к подчинению.
По причине такого скандального жизненного банкротства читатель
ощущает в себе склонность быть целеустремленно непоследовательным: он
благодарен Лабиринту за его ненавязчивую краткость, но в то же время
желает еще большей краткости.
Но это быстро проходит, и читатель обнаруживает, что его
превалирующим настроением является молчаливое сопротивление желанию вообще
хоть что-нибудь ощущать. С чувством глубокого удовлетворения он
обнаруживает свою индифферентность. И хотя он не желает ничего помнить о
Лабиринте, он и не затрудняет себя усилиями, чтобы забыть.
Читатель противопоставляет скуке Редферна свою скуку, еще более
опустошительную; он имитирует редферновскую враждебность и легко
превосходит ее. Он даже отказывается признать существование Редферна; а
под конец у него появляется уверенность, что он вообще никогда в жизни не
имел дела ни с каким Лабиринтом. (Он, конечно, прав; и повторные вхождения
в Лабиринт уже не поколеблют его уверенности.)
Этот Лабиринт мог бы быть использован как образцовый монумент скуке,
если бы не искажался (так типично для Редферна) одной-единственной
раздражающей идеей, которая гласит:
"ТЕОРЕМА 113. Всем известно, что хаотический Лабиринт-Ловушка
управляет своими жертвами с помощью железных законов; но лишь немногие
сознают, что из этого следует логический вывод: Лабиринт-Ловушка сам
является одной из таких жертв и, следовательно, сам попадает под действие
своих тягостно-занудливых законов".
... Спать совсем не хотелось. На душе было легко,
и настроение было такое, как у привычного искателя приключений перед новым
интересным событием.
Мирный чиновник, проживший тихо и бесцветно треть века, ощутил вдруг в
себе душу предприимчивого и свободного охотника диких пустынь, - героя
Купера или Майн Рида.
Но пройдя несколько шагов привычной дорогой - к департаменту, -
остановился, призадумался. Куда же, однако, идти? Все было тихо и спокойно,
так спокойно, что улица казалась коридором громадного здания, обычным,
безопасным, замкнутым от всего внешнего и внезапного. У ворот дремали
дворники. На перекрестке виднелся городовой. Фонари горели. Плиты тротуара
и камни мостовой слабо мерцали сыростью недавно прошедшего дождя.
Саранин подумал и в тихом недоумении пошел прямо вперед, повернул
направо...
II
На перекрестке двух улиц при свете фонарей он увидел идущего к нему
человека, и сердце его сжалось радостным предчувствием.
То была странная, словно из средних веков, фигура.
Халат ярких цветов, с широким поясом. Высокая шапка, остроконечная, с
черными узорами. Шафраном окрашенная борода, длинная и узкая. Белые,
блестящие зубы. Черные, жгучие глаза. Ноги в туфлях.
"Армянин!" - подумал почему-то Саранин.
Армянин подошел к нему, сказал:
- Душа мой, чего ты ищешь по ночам? Шел бы спать или к красавицам.
Хочешь, провожу?
- Нет, мне и моей красавицы слишком довольно, - сказал Саранин.
И доверчиво поведал армянину свое горе. Армянин оскалил зубы, заржал.
- Жена большая, муж маленький, - целовать, лестницу ставь...
