Харш сделал несколько шагов, потом силы покинули его, и он упал навзничь. Из раскрытого рта вместе с вырывающимся воздухом вылетали клочья розовой пены. Он раз другой дернулся всем своим громадным телом и затих...
А она лежала на земле, распухшая, отвратительная, неспособная даже пошевельнуться.
– Поблизости не было палки или камня? – вскричал доктор Гандль...
Работник нехотя встал, отряхнул со штанов прилипшую свеженькую
стружечку и, глядя себе под ноги, равн..
Потому что мое приключение уже происходило тысячи раз, а
рассказ о нем пересказывался снова и снова - о том, как человек, занявшись
странным искусством, вызвал к себе духа. Но сделав это, он привлек к себе
внимание - худшее, что только могло произойти.
Поэтому я теперь был неотделим от дерга, а он - от меня. До
вчерашнего дня. Теперь я снова сам по себе.
Пару недель все было спокойно. От фигов я избавился, приобретя
простую привычку держать дверцы шкафов закрытыми. Липы оказались
пострашнее, но их остановил жабий глаз. А мелгризер опасен только в
полнолуние.
- Ты в опасности, - сказал вчера дерг.
- Опять? - поинтересовался я, зевая.
- Нас преследует транг.
- Нас?
- Да, и меня, и тебя, потому что даже дерг должен подвергаться риску
и опасности.
- А этот транг очень опасен?
- Очень.
- Ну, так что надо сделать? Повесить над дверью змеиную шкуру?
Нарисовать пентаграмму?
- Ни то, ни другое, - сказал дерг. - От транга можно избавиться, лишь
не совершая определенные действия.
Теперь, когда на мне и так висело множество ограничений, я решил, что
одним больше, или одним меньше - уже несущественно. - И чего мне нельзя
делать?
- Гунькать.
- Гунькать? - нахмурился я. - И что это такое?
- Ты наверняка знаешь. Это простое, ежедневное человеческое действие.
- Наверное, я знаю его под другим названием. Объясни.
- Хорошо. Гунькать - это значит... - Он внезапно умолк.
- Что?
- Он здесь! Транг!
Я прижался к стене. Мне показалось, что в углу слегка зашевелилась
пыль, но это можно было приписать и перенапряженным нервам.
- Дерг! - завопил я. - Ты где? Что надо делать?
Тут я услышал крик и звук, который ни с чем нельзя спутать -
захлопывающиеся челюсти.
- Я погиб! - крикнул дерг.
- Что надо делать? - снова крикнул я.
Послышался ужасающий хруст работающих зубов. И очень слабый голос
дерга: - _Н_Е_ г_у_н_ь_к_а_й_!
Потом наступила тишина.
Поэтому я сейчас сижу, и не высовываюсь. На следующей неделе в Бирме
разобьется самолет, но здесь, в Нью-Йорке, мне это не навредит. Фиги тоже
не причинят мне вреда - ведь дверцы всех шкафов у меня закрыты.
Нет, вся проблема в гуньканье. Я не _д_о_л_ж_е_н_ гунькать.
Абсолютно. Если я смогу от этого удержаться, все пройдет, и охота на меня
переместится куда-нибудь в другое место. Должна! Мне надо лишь переждать.
Беда только в том, что я не имею ни малейшего понятия, чем может
оказаться гуньканье. Дерг говорил, что это обычное человеческое действие.
Так вот, на это время я избегаю почти любых действий, какие только могу.
Я немного задремал, и ничего не произошло, так что это не гуньканье.
Я вышел на улицу, купил еды, заплатил за нее, приготовил и поел. Это тоже
не гунькание. Я пишу этот рассказ. И это тоже _н_е_ гуньканье.
Когда-нибудь я из этого выберусь.
Надо будет еще поспать немного. Кажется, простуда становится сильнее.
Сейчас мне хочется чихну
... Он говорил, что когда Дуум возвратился из Нового
Орлеана, он привез с собой женщину. Всего он привез тогда шесть негров,
хотя, по словам Германа Корзины, на плантации и без них негров девать было
некуда. Бывало, что негров травили просто ради забавы, как травят лисиц,
кошек или енотов. А тут Дуум привез еще шестерых из Нового Орлеана. Он
сказал, что выиграл их на пароходе и ему волей-неволей пришлось взять их.
Так он и сошел с парохода с этими шестью неграми, с большим ящиком, где
ворочалось что-то живое, и золотой табакеркой с какой-то солью, которую он
привез из Нового Орлеана. Герман Корзина рассказывал, как Дуум вынул из
ящика, где что-то копошилось, маленького щеночка, скатал катышек хлеба со
щепоткой соли из табакерки и скормил его щенку, и щенок тут же издох. Вот
какой человек был Дуум. Герман Корзина рассказывал, что, когда Дуум сошел в
этот вечер с парохода, одежда у него была вся расшита золотом, а в карманах
трое золотых часов. Но глаза у него, рассказывал Герман Корзина, не
изменились. Они, говорил Герман Корзина, были такие же, как перед отъездом.
когда его еще не звали Дуум и он вместе с моим отцом и Германом Корзиной
спали на одном тюфяке и всю ночь напролет болтали о своих мальчишечьих
делах. Тогда Дуума звали Иккемотуббе, и по рождению он не должен был стать
вождем, потому что вождем был брат его матери и у того был свой сын, да еще
и брат в придачу. Но и тогда, когда он был твоих лет, уже тогда Вождь,
бывало, взглянет на Дуума и скажет:
-- О сын сестры моей, у тебя дурной глаз! Как у дурной лошади. И Вождь,
по словам Германа Корзины, не опечалился, когда Дуум подрос и решил
отправиться в Новый Орлеан. Вождь к тому времени уже состарился. Раньше он
одинаково любил играть в свайку и метать подковы,. но теперь он мог
развлекаться только свайкой. Так что он не опечалился, когда Дуум уехал, но
не забывал про него. Герман Корзина рассказывал, что каждое лето, когда на
плантацию приезжал торговец виски, Вождь спрашивал его о Дууме...
