Ему стало по настоящему жарко…
Как раз на углу Елисейских полей полицейский в пелерине, стоявший у газетного киоска, бросил ему:
— Шина лопнула?
Проспер утвердительно кивнул головой...
Сологуб читал свою трагедию "Лаодамия", он
упоминал о том, что на эту же тему написана трагедия И. Анненским. {5} Затем
мне попал..
Больше Марфа никогда не касалась балалайки. Но за Антипом
следила внимательно: не засиживалась у соседей подолгу, вообще старалась не
отлучаться из дому...
- Эх, нехристь ты, нехристь, китаеза. Это не просто кто-то, это как
пить дать мистер Уошберн, или я - не я и зеленые яблочки - не творение
господне.
Старина Фаррел поднимается, подходит к фасаду главной усадьбы и
кричит:
- Эй, мистер Паркер! К нам едет мистер Уошберн!
Уошберн и Паркер сидят вдвоем за маленьким деревянным столиком в
гостиной Натчеза Паркера. Перед ними кружки с дымящимся кофе. Паркер -
крупный усатый мужчина - сидит на деревянном стуле с прямой спинкой, его
высохшие ноги укутаны индейским одеялом. Ниже пояса он парализован: в
давние времена пуля раздробила позвоночник.
- Ну что же, Уошберн, - говорит Паркер, - я, как и все мы на
Территории, наслышан об этой твоей истории с Малышом Джо Поттером. Жутко
представить, что за встреча у вас выйдет. Хотелось бы на нее посмотреть со
стороны.
- Я и сам не прочь посмотреть на нее со стороны, - говорю я.
- И где же вы намерены встречаться?
- Полагаю, в аду.
Паркер подается вперед:
- Что это значит?
- Это значит, что я не собираюсь встречаться с Малышом Джо. Я
направляюсь в Бримстоун, а оттуда - все прямо и прямо, подальше от Малыша
Джо и всего вашего чертова Дикого Запада.
Паркер подается вперед и зверски дерет пальцами свои седые лохмы. Его
большое лицо собирается в складки, словно он впился зубами в гнилое
яблоко.
- Удираешь? - спрашивает он.
- Удираю, - говорю я.
Старик морщится, отхаркивается и сплевывает на пол.
- Из всех людей, способных на такое, меньше всего я ожидал услышать
это от тебя. Никогда не думал, что увижу, как ты попираешь ценности, во
имя которых всегда жил.
- Натчез, они никогда не были моими ценностями. Они достались мне
готовенькими, вместе с ролью. Теперь я завязал с ролью и готов вернуть
ценности.
Старик какое-то время переваривал все это. Затем заговорил:
- Что с тобой творится, дьявол тебя забери?! Ты что, в одночасье
уразумел, что нахапал уже достаточно? Или просто струсил?
- Называй как хочешь, - говорю. - Я заехал, чтобы известить тебя. У
меня перед тобой должок.
- Ну не прелесть ли он?! - скалится Паркер. - Он мне кое-что должен,
и это не дает ему покоя, поэтому он считает, что обязан как меньшее из зол
заехать ко мне и сообщить, что удирает от какого-то наглого юнца с
"пушкой", у которого за плечами всего одна удачная драка.
...
Звякнуло разбиваемое в сотый раз окно, заклубилась пылью штукатурка
лепного потолка, заметалась рикошетом пойманная пуля и, обессиленная, упала
на мягкий плюш зеленого кресла.
Звякнули в сто первый раз осколки стекол, и стыдливо опустили глаза
строгие мадонны, беспечные нимфы раззолоченных картин от залпа особенной
ругани, выпущенной матросом, когда рванула контрреволюционная пуля в приклад
матросской винтовки, искорежила магазинную коробку.
- Лучше бы в голову, стерва! - проговорил он, одной рукой отбрасывая
винтовку в сторону, другой выхватывая маузер из кобура.
- Сколько времени еще осталось?
Но часы, тяжелые, солидные, едко смеялись лицом циферблата и, точно
умышленно, затягивали минуты. Сдерживали ход тяжелых стрелок. Для того чтобы
дать возможность сомкнуться кольцу молчаливо враждебных стен и сжать мертвой
хваткой последних трех из "банды", разгромившей бархатный уют пальмовых
комнат.
Оставалось еще сорок минут, когда матрос, насторожив вдруг спаянное с
сережкой ухо и опрокидывая столик с китайской вазой, с ревом бросился в
соседнюю комнату.
И почти одновременно оттуда три раза горячо ахнул его маузер.
Потом послышался крик. Отчаянный женский крик.
Мы со Степаном бросились к нему.
Распахнули дверь.
И сквозь угарное облачко пороховой дымки увидали плотно сжатые брови
матроса, а в ногах у него - белое шелковое платье и тонкую, перехваченную
браслетом руку, крепко сжимающую ключ.
- Курва! - холодно сказал матрос...
